Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

Цитата 23.

До тех пор, пока пишутся истории отдельных лиц, — будь они Кесари, Александры или Лютеры и Вольтеры, а не история всех, без одного исключения всех людей, принимающих участие в событии, — нет никакой возможности описывать движение человечества без понятия о силе, заставляющей людей направлять свою деятельность к одной цели. И единственное известное историкам такое понятие есть власть.

История всех, прекрасная идея, и от автора мы, конечно, ждем развития, как ждали развития очевидно смежной с ней идеи сложения воль, тесно соприкасающейся, как кажется, и с идей множества причин. Ждем развития мысли про «всех» без противопоставления масс то героям, то высшим силам. Но нет, вместо развития своей драгоценной темы остаток главы Толстой посвящает очередному раунду издевательств над идеей главенства «воли героев». Он увлекается новой метафорой: воля героев сравнивается с бумажными ассигнациями. А истинные причины — чистое золото — «героическими» концепциями не захватываются. Но мы с этим давно согласны, а кто не согласен, тот все равно слышал, что герои ничего не решают, уже полдюжины раз, и верит, что писатель, наконец, отвлечется от критики дурных идей и блеснет хорошей.

Дальше намечается, кажется, развитие. Толстой задается вопросом, каким образом может осуществиться чаемое сложение воли всех, какие механизмы могут ей позволять воплотиться в правителях, а через правителей — в движении истории.

Есть три версии. Формулирует их Толстой не от себя, а как бы пересказывая варианты, предлагаемые историками.

Цитата 24.

1) Признать, что воля масс всегда безусловно передается тому или тем правителям, которых они избрали, и что поэтому всякое возникновение новой власти, всякая борьба против раз переданной власти должна быть рассматриваема только как нарушение настоящей власти.

Или 2) признать, что воля масс переносится на правителей условно под определенными и известными условиями, и показать, что все стеснения, столкновения и даже уничтожения власти происходят от несоблюдения правителями тех условий, под которыми им передана власть.

Или 3) признать, что воля масс переносится на правителей условно, но под условиями неизвестными, неопределенными, и что возникновение многих властей, борьба их и падение происходят только от большего или меньшего исполнения правителями тех неизвестных условий, на которых переносятся воли масс с одних лиц на другие.

Увы, испытывая эти версии логикой и фактами («Если условия, под которыми передается власть, состоят в богатстве, свободе, просвещении народа, то почему Людовики XIV-е и Иоанны IV-e спокойно доживают свои царствования, а Людовики XVI-e и Карлы I-е казнятся народами?»), Толстой приходит к выводу, что ни одна из формул не работает. В этой ситуации «историкам» (они почти никогда не названы по именам) приходится назначать в качестве целей движения человечества «общие отвлечения» вроде свободы, равенства, просвещения, прогресса, цивилизации и культуры, но так как никем не доказано, что свобода и цивилизация — цель развития, то и говорить тут не о чем. Лучше еще раз пнуть концепцию великих личностей и прийти к такому тавтологическому результату:

Цитата 25.

Какая причина исторических событий? — Власть. Что есть власть? — Власть есть совокупность воль, перенесенных на одно лицо. При каких условиях переносятся воли масс на одно лицо? — При условиях выражения лицом воли всех людей. То есть власть есть власть. То есть власть есть слово, значение которого нам непонятно.

Но зато понятно, что в тавтологию автор влез по своей инициативе, а не только лишь из-за бестолковых историков. Звучавшие выше идеи сложения воль и многообразия причин пластичнее и реалистичнее идеи «выражения всех воль». Выражение всех воль невозможно, поскольку воли часто противоречат одна другой, а вот сложение их возможно, в этом сложении некоторые воли будут подавлены, некоторые будут учтены больше, некоторые меньше, но это совершенно естественно, так мир и устроен, разумнее ставить задачу найти не выражение воли всех, а их равнодействующую. И «история всех» не есть «выражение всех воль». Первая представляется теоретически возможной, необухватливой лишь с точки зрения трудозатрат; второе — невозможным ни при каких обстоятельствах — вот уж что резоннее назвать «общим отвлечением», а не культуру и свободу.

При этом через пару страниц после цитаты 25 Толстой вновь выказывает желание найти условие необходимой связи, в которой приказывающее лицо находится к тем людям, которые исполняют его приказания (в самой постановке этой цели, кстати, имплицитно присутствует допущение, что история все же движется через правителей, что ранее неоднократно пафосно отрицалось), и оживляет появившуюся выше в связи с Ахиллесом и черепахой здравую мысль о непрерывности исторического движения.

Далее тема непрерывности подхватывается вот на какой манер: Наполеон, пишет Толстой, никогда не приказывал поход на Россию, а делал сотню не столько значительных повелений (написать такие-то бумаги в Вену и Берлин, написать такие-то приказы по армии и интендантству), а уж они-то и сложились в поход на Россию. Но ведь это именно что «софистика», понятая в худшем из своих смыслов: ясно, что повеления в сумме значили именно поход на Россию. Да, каждый новый приказ должен соотноситься с предыдущим, и тут не поспоришь, точно так же как не поспоришь с тем, что пятнадцатый шаг Ахиллес делает после четырнадцатого, а не наоборот. Эта механика нужна для утверждения следующего положения:

Цитата 26.

Для того чтобы приказание было наверное исполнено, надо, чтобы человек выразил такое приказание, которое могло бы быть исполнено.

Должны быть условия, не только сам приказ. Медведю не прикажешь взлететь. Эта мысль прекрасно уложилась бы в концепцию множества причин всякого события и сложносочиненности воль, но, во-первых, мы знаем, что эту концепцию Толстой уже отредактировал до «выражения всех воль». Во-вторых, двумя строчками ниже следует утверждение, что «всякое исполненное приказание есть всегда одно из огромного количества неисполненных», в чем слишком многие усомнятся, исходя из своего эмпирического опыта, во всяком случае той его части, что касается отношений действительных начальников и подчиненных. А в-третьих, важнее всего, к какому выводу это ведет. Здесь нужна большая исчерпывающая цитата.

Цитата 27.

Рассматривая во времени отношение приказаний к событиям, мы найдем, что приказание ни в каком случае не может быть причиной событий, а что между тем и другим существует известная определенная зависимость.

Для того чтобы понять, в чем состоит эта зависимость, необходимо восстановить другое упущенное условие всякого приказания, исходящего не от божества, а от человека, и состоящее в том, что сам приказывающий человек участвует в событии. Это-то отношение приказывающего к тем, кому он приказывает, и